Никита Кустов. Три звонка

Третий этаж, номер квартиры — «девять». Звонок по традиции три раза; кто так придумал и почему именно три — теперь уже и не вспомнить. Железная дверь открывается, и за ней стоит женщина в цветочном халате. Это моя мама. Она горячо меня приветствует: «Сколько лет, сколько зим!»… И тому подобное, тому подобное. Я кладу свою сумку на сидение в прихожей, а пальто вешаю в коридоре, на гвоздь. Надеваю розовые тапочки. Она обнимает меня, и мы идем на кухню, где я тяжело плюхаюсь на табурет и на секунду всматриваюсь в ее черты. Казалось бы, она совсем не изменилась за все это время. Удивительно, как этой женщине удавалось сохранять свою естественную красоту. Русые волосы она никогда не укладывала в платок, делая либо длинную косу, доходившую до пояса, либо заправляла их шпильками сверху. Глаза небольшого размера, ухоженные руки, а в движениях наблюдалась некая природная грация, которая бросалась в глаза любому знавшему ее человеку.

Мы не могли наговориться, поочередно задавая вопросы друг другу, и что-то недосказанное повисало над нами: неуловимое, как дыхание. Она умела слушать и понимать собеседника. А еще у мамы был особенный дар убеждать — разговор всегда плыл именно в фарватере, заданном ей. Получалось это настолько легко и естественно, что никому и никогда не казалось, что им управляют.

Мы говорили с ней уже полтора часа, и все темы, казалось бы, исчерпали себя. Я сказал маме, что мне пора идти: она, конечно, расстроилась. Потом зашел в гостиную и, пока мама убирала посуду со стола, незаметно положил ей в сервант конверт с деньгами. Почему я сделал это незаметно — как вы, наверное, уже догадываетесь, мамино чувство достоинства не позволяло брать деньги. Поэтому все приходилось делать тихо — и так было почти каждый раз.

Я надел пальто и ботинки. Взял сумку.

-Мама, я пошел! Спокойной тебе ночи.

Из-за угла на меня выглянула уставшая женщина. Нежно поцеловала, сказала пару добрых слов на прощание, обнялись. А затем она закрыла на два оборота железную дверь с номером.

Я спустился вниз, перескакивая через две ступеньки; вышел на крыльцо. Сентябрьский вечер дышал мне в лицо: откровенно, нагло, порывисто. По всему центру свет был отключен. Как передавала городская газета, кажется, «Столица Русского Севера», это было следствием недавнего урагана: упавшие деревья оборвали провода в нескольких местах. В этом городе после девяти и с освещением, конечно, лучше не выходить. Я машинально поправил очки, но от этого расплывчатые во мраке силуэты не стали четче.

На самом деле, существует только два цвета — черный и желтый. Черным было небо и земля, а желтыми — листья, что с такой силой и ожесточением втаптывались пешеходами в грязь. Софийский собор, впрочем, был белой кляксой в черно-желтой городской акварели. Мне припомнилась легенда, рассказанная папой: в самом большом куполе разойдутся две впряженные тройки. Я прошел чуть дальше и удивился, насколько обмельчала река.

Вспышка, флешбэк. Семидесятые. Мы с мамой и сестрой идем купаться на реку. День запомнился неумолимой, пыльной жарой, избавиться от которой не было никакой возможности. Мы ограничивались паллиативами — купанием в реке, но и от этого становилось легче.

Кто сейчас купается в тебе, река Вологда, в тот самый летний пыльный июльский день?…кто-то ведь купается, да. Кто-то из пьяных смельчаков или из тех, кому уже особо нечего терять.

С этими мыслями я подошел к памятнику 800-летия Вологды. Два парня и три девушки стояли и пили шампанское с правой стороны гранитного монумента. Я прислушался к их разговору — оказалось, речь шла о восстании семнадцатого года и количестве театров в дореволюционной России. Некоторые вещи действительно сбивают с толку. На кой черт девушкам слушать про театры, ты, мудень березовый? Пригласи лучше ее в кабак — говорят, здесь неподалеку открылся новый, как раз на месте сгоревшей церкви. Или хотя бы квартиру сними — что ты телишься? Я поймал себя на этой неприятной мысли и все-таки решил оставить их в покое.

У подъезда незнакомого дома в баулах рылась бабуля. На вид ей было что-то около семидесяти, хотя я твердо убежден, что человек с годами теряет свою индивидуальность, скукоживаясь в сушеное яблочко. Морщины не призваны вносить внешнее разнообразие; напротив, они, как близкие по духу атрибуты к черепам и костям, призваны сказать нам: нет ничего вечного, однажды они испещрят и твое лицо. А вообще, это, наверное, интересно — стареть своим поколением. Вернемся к старушке. Она копалась в баулах и окликнула меня еще метров за пятьдесят до того, как я подошел.

-Эй, милок, ну-ка подь сюда!

Это просторечие меня умиляло всегда. Просьба бабули была, в сущности, проста: помоги открыть дверь. Я, еще раз внимательно осмотрев ее с ног до головы, решился помочь. Мы поднялись на четвертый этаж, и она указала согнувшимся от возраста пальцем на деревянную дверь, номера на ней не было. Из бледно-розовой куртки она достала два ключа на кольце и положила их в мою ладонь. Я взял ключи, аккуратно попробовал вставить один, другой. Пробовал вертеть налево и направо, но получалось слабо. Бабуля сзади меня давала ценные указания, которые, в сущности, ни к чему не приводили. Ее бурчание начинало вызывать раздражение. Попробуйте прислушаться к себе в самый яркий момент душевной бури: откуда это во мне, что это и какую природу несет? Это всегда приносит опыт, учит слышать самые тихие струны собственной души.

Я предложил выломать дверь. Она с поразительной легкостью согласилась. В эту минуту ее глаза блестели от радости, как будто ей на секунду стало снова двадцать, или вру, — двадцать пять, но что-то такое проскользнуло настолько явно и отчетливо, что я поначалу что-то даже заподозрил, но не прислушался к тем самым душевным нотам: тянуло рубить якорь с плеча. Одним умелым и отточенным движением ногой я сломал дверь, а бабуля от радости просияла морщинами и захлопала в ладошки. Она пригласила выпить меня чай и затащила баулы за собой, но не прошло и двадцати секунд, как в прихожую ворвались два типичных мента: низкий лоб, серая форма, туповатые глаза и блестящие от слюны губы, как будто только что, за дверью, они оба съели по шаверме.

Бабушка начала орать, как резаная, и бить кулаками об стену. Она даже настенный календарь сорвала. Схема была отработана.

«Вот ведь артистка», — подумал я. Все действие начинало напоминать плохо смонтированный и отснятый сериал.

«Так, гражданин, а что это тут у нас происходит?», — сказал тот, что пониже.

«Развели», — подумал я. «Развели, как ребенка, а у меня даже и подозрения не возникло». А вслух промямлил то, что полагалось по сценарию: мол, так и так, помогал старушке, она попросила открыть дверь. Я улыбался внутри, ну знаете, бывает такое особое душевное состояние. Бабка в левом углу прихожей кричала что-то о том, что ее насилуют, грабят и убивают.

— А вот гражданочка Балуева так не считает, видите? — это уже говорил тот, что повыше — и его зубы оголились в жадном оскале. — Может, решим этот вопрос как-то…по-доброму?

Вместе пары зубов спереди золотом отсвечивали коронки. Мне этот спектакль надоел окончательно.

— Ребят, а почему вы не представились? Ну-ка покажите ваши удостоверения.

Молча переглянувшись, они протянули мне корочки в раскрытом виде. Я задержал взгляд — и мои догадки подтвердились. Шрифт. Шрифт — это первое, что бросается в глаза, когда ваш взор падает на документ. С первого взгляда было заметно, что корочки — фальшивка, причем довольно топорная.

Несмотря на обнаружение подделки, я сделал серьезное лицо и со всем показным пиететом вручил их обратно.

—Ну так что, поедем в отделение?

Кажется, моя эскапада с корочками несколько выбила их из колеи: губа у того, что пониже ростом, дергалась.

—Поехали, — говорю. — Везите меня прямиком в обезьянник, мне плевать. Посмотрим, что вам там, красавцы, скажут.

Ребята переглянулись еще раз. Опасность, словно шаровая молния, уже где-то нависла в воздухе, но, в отличие от оной, была не настолько отчетлива. В этот момент перестала причитать даже бабка: она смотрела на нас троих мутными глазами. Это ничего не значило.

—Ваши документы, гражданин, — сквозь зубы процедил тот, что повыше.

Я без колебаний протянул ему удостоверение. Они смотрели на него ровно две секунды, а затем один из них выхватил выкидной нож и оскалился в своей жесткой «золотой» улыбке. Я был готов к такому развитию событий, поэтому за секунду до его движения напряг ноги и, когда он сделал резкое движение в мою сторону, я накинул на острие висящую рядом куртку, нанес удар по коленной суставу сзади; сделал рычаг таким образом, чтобы вывернуть ему запястье и нож выпал сам собой. Второй, который повыше, пилил взглядом.

—Не подходи, — рычу ему, чувствую прилив адреналина.

Долго бороться с ним мне не пришлось: его навыки боя были весьма посредственны, после пары точных ударов он свалился рядом с первым «милицанером».

Взгляд бабушки не прояснился. Она стояла как вкопанная и, казалось, в ту минуту ей открылась какая-то страшная тайна. Она уже ничего не говорила, старческие губы ее просто беззвучно шевелились.

—Как же это так получается, дорогая? — кивнул ей я, слегка отдышавшись. — Вот смотри, одни честно зарабатывают, пытаясь найти хоть какие-то источники пропитания: не спят ночами, сжимают зубы от досады, торгуют овощами на рынке или ботинками, в конце концов, но не сдаются. А другие, вот как ты со своими добрыми молодцами-внуками, грабите людей?

Я снял с их пояса наручники и надел на их же запястья. Ребята не сопротивлялись.

—Или вы, может, считаете, что вы лучше их чем-то? — это я уже обращался к лже-ментам. — Нет, ну серьезно, должна же быть какая-то идея в жизни любого человека. Понятие о чести, достоинстве, заложенное в детстве. Вас же не учили в детском садике становиться сволочами, правда? Вы ими сами как-то смогли стать. Что скажешь, бабуля?

Лицо бабки исказила недобрая ухмылка. Но она ничего не сказала. Все сказанное вами может использоваться против вас, ну, вы-то уж точно в курсе.

На полу валялось мое раскрытое удостоверение. В нем значилось: «Старший оперуполномоченный московского уголовного розыска, капитан Волков Петр Александрович».

***
—Петр Александрович, что ж Вы сразу не позвонили.

В комнате стоял невысокий мужчина с аккуратными запятыми глаз, мой товарищ, который в присутствии посторонних обращался ко мне исключительно на «Вы». Я устал его уговаривать и поэтому просто смирился с подобно нарочито официальной формой обращения.

-Олег, да я только вчера приехал. К маме вот заскочил, уж никак не думал, что нечто подобное будет.

— Время горячее, Петр Саныч, Вы ж знаете, — он горько усмехнулся. — А за твоими…моими…нашими знакомыми числится, похоже, не один разбой. Ловко они придумали, правда? Заманивают к себе в квартиру и подстраивают приход милиции. А люди у нас не совсем грамотные в этом вопросе, как корочки увидят, сразу языки повысовывают. Вот и поставили свой «бизнес» на конвейер — знай только замки меняй, да людей зови. Сейчас еще мокруху одну рассматриваем, будем свидетелей вызывать. В общем, Петр Саныч, надеюсь, что встретимся с тобой когда-нибудь вне этих стен.

Потом, уже гораздо тише:

—Слушай, может, пивка попьем в пятницу, м? Часиков в 7.

Я сказал ему, что можно что-то придумать, а затем тепло попрощался с приятелем и вышел во двор городского УВД.

И снова флешбэк. Это было под Вологдой, в июльский день. Синее небо, белая «копейка», наша дача. Мама, папа, сестра, и мне 10 лет. Закинули самодельные удочки за спину и просто пошли до речки. Папа надел сандалии, а я пошел босиком. Утреннее солнце еще не поднялось, а мы, как древнегреческие боги, шагали по проселочной колее: земля была теплой, а лето по-особенному жарким. Мы шли где-то час, и за все время рыбалки наловили 3 мелких рыбешки. Мы говорили, почти не замолкая; беседы имели разный характер и громкость, и, наверное, это было нашей главной промашкой в рыболовном искусстве. Мы пришли домой, а под правым глазом все теплело, набухало и съеживалось. Я подошел к зеркалу — глаз опух, как после хорошего удара, отек был наполненным.

-Укус овода, — сказала мама.

И все разошлись до ужина. Отец ремонтировал крышу, а сестра помогала матери готовить пироги с мясом. Я выходил на засаженные грядки и ощипывал кусты малины, откладывая в ладонь самые сочные ягоды; потом шагал в сторону деревенской дороги, и огромное красное солнце висело над вечерней прохладой. Я прищуривался: но правый глаз упорно не открывался.

Небо в стороне к востоку начинало светлеть. Я извлек из куртки пачку Мальборо, достал сигарету и зажег. На улице Мира в такой час не было ни людей, ни машин. Поднимался новый день, а город крепко спал. Мне показалось в ту минуту, что это навсегда, но время упорно брало свое. Под ногами то и дело маячила листва. Золотая осень — 98.

14-17 сентября 2015,
Вологда